Театр «Синяя птица». Владимир Садков

17 января — День артиста, праздник тех, кто дарит нам эмоции, заставляет смеяться и плакать, перевоплощается на сцене и оживляет истории.

В честь этого дня Санкт-Петербургский музыкально-драматический театр «Синяя птица» запускает серию постов о мастерах сцены, чей опыт и талант стали опорой театра. Вашему вниманию предлагается интервью с Владимиром Сергеевичем Садковым.

— Помните ли Вы свой первый выход на сцену? Понимали ли Вы уже тогда, что хотите связать со сценой всю жизнь?

— Вышел на сцену первый раз в детстве, в дошкольном возрасте. Это была постановка, приуроченная к празднику, скорее всего к Новому году. Я играл ворону. Свои ощущения я помню: мне было очень светло, очень легко, свободно, как будто я всегда там стоял. Никакого ужаса и страха я не испытывал, я испытывал интерес, и мне хотелось надеть этот вязаный парик, эти крылья. Ощущения были хорошие, конечно, внутренний мандраж, но это не страх, это скорее желание и понимание, что сейчас случится что-то незабываемое и очень хорошее.

— Какая роль для Вас стала переломной — той, что изменила Ваше отношение к актёрской профессии?

— Каждая роль по-своему меняет меня, это точно. И отношение к профессии с какой-то точки меняет, раз ты пытаешься найти, открыть что-то новое и сказать что-то другое. Это мое твёрдое убеждение: каждый актёр обрастает своими определёнными штампами и определёнными красками, но это его багаж. Чем он опытнее, тем багаж больше. Но нужно следить, чтобы это не переходило именно в заштампованность. Да, есть определённый почерк, его узнаем, когда видим актёра, слышим его голос и его интонацию.

А роль, которая очень меня сильно перевернула, — это «Белый. Петербург», роль Николеньки Аблеухова и работа с таким режиссёром, как Геннадий Рафаилович Тростянецкий. Это был немножечко другой взгляд на театр и другая форма существования. Хотя я не боялся этого, моё образование меня подготовило, и мой мастер также исповедовал эту масочную игру и приём.

— Есть ли у Вас «театральные суеверия» или традиции перед выходом на сцену?

— Да, я человек суеверный. Театральные суеверия существуют, и я в них верю. Я вообще склонен к мистике. Я смотрю, с какой ноги запнулся перед сценой, и бывает, что мне надо, чтобы мне обязательно сказал кто-то «дурак»!

В каждой роли, на мой взгляд, есть свои приметы, поэтому перед каждым спектаклем я по-особенному настраиваюсь для каждой роли. Это какие-то уже сложившиеся алгоритмы, которые возникают в момент подготовки этой роли, вот что-то такое происходит: какое-то одно слово, какое-то одно предложение. Либо какой-то жест, который характеризует именно эту роль. Символично всё, и я верю в эти символы. И в каждом спектакле, в каждой роли они свои. Я верю в эти театральные приметы.

— Вы часто играете харизматичных антагонистов. Что интересного вы находите в «тёмных» персонажах?

— Я бы не назвал своих персонажей тёмными. Бывают всякие негодяи и подлецы, но их интереснее играть, на мой взгляд. Чем сложнее характер, тем сложнее путь в разработке, в создании палитры этой роли, тем она интереснее. Чем больше ты вложил, тем больше получил. А что играть простое? Что может быть интересного в том, что ты чистишь картошку? Ничего интересного! А сыграть сложный характер, разгадать мотивацию этих поступков, оправдать в чем-то... Каждый из нас является адвокатом своей роли, при создании образа мы должны понять и найти этот ключ, почему ты поступил именно так, почему ты сделал именно так, почему сказал, ради чего и для чего всё это было. В этом большой интерес. Чем сложнее характер, тем интереснее его разгадывать и работать.

— Есть ли персонаж, которого Вы мечтали сыграть, но пока не довелось? Почему он вам близок?

— Такие персонажи, которых я мечтал сыграть и пока не сыграл, конечно, есть. Например, князь Мышкин. Три раза мы подходили друг к другу вплотную, то я к нему, то он ко мне, но пока это всё не случилось, и не знаю, случится ли. Самая большая моя мечта на сегодняшний день — это сыграть Обломова. Это гениальное произведение и очень глубокая роль, которую я бы хотел сделать когда-нибудь.

— Как Вы работаете с отрицательными эмоциями героя, чтобы не нести их в жизнь?

— Действительно, бывают такие роли, в которые ты долго входишь и ещё дольше выходишь, и любые эмоции, положительные или отрицательные, в любом случае влияют на нашу повседневную человеческую жизнь, и порой не понимаешь, ты ли это. Вот это уже нужно разделять: где ты — человек, а где ты — актёр. Это сложно, но стремиться к этому нужно, иначе можно загреметь в психушку. Надо понимать чётко, где ты надеваешь другую шкуру и другое лицо, это другая маска, это не ты. Это сложно, конечно, мы идём от себя, и в каждом из нас заложено всё, и неизвестно, какие обстоятельства могут спровоцировать ту или иную черту нашего нутра. В каждом из нас сидит и убийца, и сверхлюбовник, и так далее. Поэтому всё это очень сложно, это сложные грани, и нужно стремиться постоянно к тому, чтобы разделять их.

Все играют, и в жизни играют даже больше, чем на сцене. Каждый из нас, приходя в какое-то определённое общество, знает его структуру и правила и надевает определённую маску именно для этого общества. Так же и с ролью, у каждого спектакля есть своя определённая тональность и своё звучание, своя энергия. И ты уже входишь в пространство именно этой энергии и существуешь внутри него.

— Что для Вас самое сложное в актёрской профессии? А что заряжает энергией?

— Что для меня самое сложное в актёрской профессии? Это профессия! Это очень сложная профессия, и чем больше я работаю и служу в театре, тем больше понимаю, что это неимоверно сложно.

Работой её назвать — не совсем правильно, это миссия. Пускай это звучит пафосно, но я так думаю. Каждый человек рождается с талантом, не каждый человек может раскрыть его в течение своей жизни. Если удается частично раскрыть все те великие дары, которые дал нам Всевышний — это уже счастье. Сложная-сложная профессия! Театр — штука сложная. Это амбиции, это люди... Всё это очень сложно.

Группа ВКонтакте Санкт-Петербургского театра «Синяя птица»
15 января 2026 г